«На брёвнах покоится вся книга!»

И наконец — обещанная «вишенка на торте». На выборгском «торте», а не вообще – инфо-пресс-тура «Гостеприимные города Ленинградской области». В данном случае ключевым словом является – «гостеприимный». Уже хотя бы потому, что мы такой большой компанией (20 человек!) оказались в гостеприимном доме Глеба Петрова.

Не помню, видел ли, обращал ли я в предыдущие свои недавние приезды в Выборг внимание на вывеску: «Открытая финская гостиная, — это крупно, и помельче: — Авторская экскурсия от владельца дома, единственный в Выборге финский жилой интерьер. Здесь можно посидеть на антикварной мебели…» Рядом с текстом — цветные фотографии «финского жилого интерьера». И номер мобильного телефона. (Значит – экскурсия по предварительной записи или договорённости.)

Честно говоря, даже если бы меня заинтересовала своим содержанием эта не особо приметная вывеска на деревянном доме (на каменном фундаменте) на углу улицы Сторожевой башни (д.4), я вряд ли бы на неё отреагировал. «Что я не видел антикварной мебели?! В жилом интерьере?!» В Хельсинки был в Художественном музее Синебрюхова (дом принадлежал семье пивопромышленников с такой необычной фамилией, выходцев из России). Был в доме, который маршал Маннергейм годами снимал у конфетного фабриканта Карла Фазера (ещё недавно Петербург был завален шоколадом этой фирмы), в доме-музее президента Урхо Кекконена на территории бывшей президентской резиденции Тамминиеми… Простите — последний пример неудачный. Президент Финляндии жил скромнее, чем рядовой советский завмаг или партаппаратчик средней руки, не говоря уже о фарцовщиках и народных артистах. В Стокгольме был я гостем Людмилы Александровны Турне – урождённой княжны Демидовой-Лопухиной. И т.д. Так что чью-то гостиную, пусть и финской национальности, я сам по себе не пошёл бы осматривать, тем более за деньги. И если бы не инфо-пресс-тур, слишком много бы потерял!

Открытая финская гостиная, что было удивительно, не обставлена изысканным антиквариатом, где каждый предмет – шедевр мебельного искусства. И вообще интерьер дома производил странное впечатление. Непосредственно в гостиной стены, да, обклеены старинными обоями, но в других-то помещениях обнажены до брёвен, и с брёвен не удалены клочки бумаги. Такое впечатление, что хозяева слишком поспешили зазывать гостей – если и не капитальный, то основательный ремонт ещё в самом начале.

Хозяин — мужчина средних лет. Ни во внешности, ни в движениях его нет и намёка на врождённый аристократизм, на нордическую сдержанность. Движения порывисты, речь – скороговорка.  Не приведённая в порядок борода с проседью. Очки. Кеды, потёртые джинсы, чёрная х/б футболка. Если бы не современная импортная толстовка, сошёл бы за инженера или научного сотрудника из недавнего советского прошлого.

Назвался Глебом (позже удалось узнать: фамилия самая что ни на есть русская – Петров, он режиссёр документального кино).

Глеб рассказал, каким непростым образом восемь лет назад он с друзьями приобрёл квартиру в старом финском доме – доме коллежского асессора Пера Урсина. Теперь они пользуются ею по системе таймшера*. Владельцы договорились сохранить исторические интерьеры, а со временем и воссоздать утраченные. Более того — пускать к себе домой всех желающих…

Дом – с историей, построен на фундаменте XVII века в 1840 году, перестроен в 1922-м.

Глеб провёл нас по квартире — показал результаты реставрации: восстановленные потолочные трафареты, обнаруженные артефакты, на кухне — печь 1922 года, объяснил устройство и её и дымоходов.

 

— А теперь хочу показать вам фрагмент документа, — Глеб указал на наклеенный вдоль одного из брёвен стены бумажный лист, оборванный со всех сторон, с едва читаемым текстом на шведском и на русском языках. — Это напоминание нам о страшной эпидемии холеры, которая свирепствовала в Европе в 1830-м году. Наш император Николай Павлович на Сенной площади словом усмирил холерные бунты. Правда, артиллерия уже стояла вокруг площади, и если бы бунтовщики не послушались, то был бы залп, конечно.

В августе 1830-го Александр Сергеевич Пушкин отправился в Болдино поправить свои финансовые дела перед женитьбой на Наталье Николаевне Ланской. И застрял там на три месяца из-за холерных карантинов. Так получилось, что Болдинская осень – самый плодотворный период его жизни. В Болдино он написал и «Маленькие трагедии», одна из которых — «Пир во время чумы». Помните?«Итак, — хвала тебе Чума,

Нам не страшна могилы тьма,

Нас не смутит твоё призванье!

Бокалы пеним дружно мы

И девы-розы пьём дыханье,

Быть может… полное Чумы!

«Чума» у Пушкина с большой буквы. Вот в этом документе три важных человека — губернский врач, пастор и коронный фохт** (то есть один из них отвечал за здоровье, второй за душу, третий за регион) заявляют, что здесь никакой заразительной болезни нет. Значит, холерная эпидемия не объявлялась. Почему я вспомнил Пушкина? «Холера» в этом документе тоже с большой буквы. Прям, как Чума у Александра Сергеевича. Конечно, это ошибка наборщика.

Я не владею немецким языком, но знаю, что собственное существительное в немецком пишется с большой буквы. А в шведском – нет. Видимо, наборщик автоматически «холера» и по-русски написал с большой буквы. И таким образом дал нам повод вспомнить Александра Сергеевича…

Глеб вернул нас в гостиную. В одном месте, а затем в другом лёгким движением руки, словно ставни, отстранил от стены обклеенные обоями щиты из древесно-волоконной плиты (они на петлях) и обнажил бревна в клочках бумаги. Как вскоре мы узнали, Глеб провёл расследование, и оказалось, что под обоями сохранилась не только Листовка о холерной эпидемии и манифест о рождении в 1851 году великой княжны Ольги Константиновны Романовой (в будущем – королевы Греции), но и…

— Начиная с этого уровня, до самого низа — стихи на шведском языке. Так сказала мне знакомая переводчица. «Давайте разбираться», — предложил я, но услышал: «Чего вы от меня хотите, я здесь только отдельные слова разбираю». И я стал фантазировать: «Может быть, это очень известные в Швеции стихи? А вдруг это стихи вообще неизвестны в Швеции? Вот будет интересно!»

Через полгода в гости ко мне – вот также, как вы — пришёл швед, мужчина лет 35-ти. Выяснилось, что он в стокгольмском университете изучал русскую филологию и теперь специалист по русской литературе второй половины XIX века. Его русский — это язык Достоевского, Гончарова, Тургенева. Мы таким русским не владеем. Можем читать, всё понимать, но говорить не умеем. А этот швед другого русского не знает. Я ему говорю: это – стихи. Он: «Вы правы, это стихи… на шведском». Я: «Патрик, давайте разбираться!» Он на литературном русском сказал примерно следующее: «Что вы от меня хотите, я обыкновенный библиотекарь. Но… пришлите мне фотографии этих листков». Я прислал. Через две недели получаю ответ: «Это стихи великого сербского поэта, одного из основоположников сербского и сербохорватского литературного языка Вука Караджича».

Вука Караджич в начале XIX века усовершенствовал сербскую кириллицу – выкинул двенадцать ненужных букв, добавил шесть нужных. Это великий человек, Кирилл и Мефодий в одном флаконе. Караджич был привечаем в Петербурге. В российской столице он встречался с остзейским немцем на русской службе Петром Гёцом. Пётр Петрович, благодаря знакомству с Вуком Караджичем, выучил сербский язык и в 1827 году издал сборник переводов на немецкий сербских народных песен. Книгу эту увидел студент Александровского университета в Хельсинки Фредерик Сигнеус, будучи в Петербурге у своего папочки на каникулах. Фредерик Сигнеус книжку привёз в Гельсинфорс, где снимал квартиру вместе со своим сокурсником Йоханом Людвигом Рунебергом. Рунеберг сделал подстрочный перевод. В декабре 1830-го книга «Сербские народные песни» на шведском языке была издана. Таким образом, стихи Караджича вначале были переведены на немецкий, а потом уже с немецкого на шведский.

Чтобы вы понимали, кто такой Рунеберг. В интернете я нашёл статью, которая называлась «Почему Рунеберг не финский Пушкин?». Так вот, Рунеберг это финский Пушкин. Он жил тогда же, его значение для финляндской поэзии сравнимо со значением для русской Александра Сергеевича. Благодаря Рунебергу Европа узнала о существовании финляндской литературы. До него её словно и не было. Рунеберг — первый национальный поэт Финляндии. Его день рождения, 5 февраля, — национальный праздник. По всей стране пекутся пирожные Рунеберга***. Кто был в Порво, конечно же, это знает. В Порво – дом-музей Рунеберга. Фабрика кренделей на Крепостной улице в Выборге тоже ежедневно печёт пирожные Рунберега. Вы можете их там купить. Правда, из-под прилавка. Потому что все приезжие хотят кренделя. Надо тихонько сказать: «Мне бы пирожное Рунеберга…» Извините, я отвлёкся.

Восемь месяцев у меня ушло на общение с финскими  специалистами по Рунебергу. Поехать в Финляндию сейчас возможности нет, поэтому я списывался с ними через интернет. Нашёл Пию Форсселл, она одна из наиболее авторитетных современных финских филологов и ведущих специалистов по творчеству Йохана Людвига Рунеберга. Пия меня отругала за качество фотографий: «Что вы мне всякую «мыльную» ерунду прислали!» Она человек очень умный, тонкий, но — академический. Когда я ей послал 150 качественных фотографий, она написала: «Теперь я вижу, что это рука Рунеберга, его перо, его чернила. Вы обладаете подлинными рукописями Рунеберга!». Под обоями был оригинал-макет для типографии, с которого в декабре 1830-го в типографии Вазиниуса в Гельсингфорсе был напечатан первый тираж «Сербских народных песен».

Дальше целый год я занимался шведоязычной наукой, не зная шведского языка, и вместе с Пией Форсселл мы пытались идентифицировать и разобраться, сколько стихов из книги «Сербские народные песни» здесь на стенах. Насчитали 29. Из 58. И Пия сделала научный вывод: ровно полкниги… «Уважаемая Пия, — пишу я, — это же двухсторонние листочки, есть стихи и на обороте. Тут она меня отругала уже серьёзно: «Мы, люди академической науки, не имеем права делать такие… ненаучные предположения!» Я извинился: «Вы — да, а я могу всё, что угодно».

Вот смотрите: это страница номер один, а это – шестнадцать. Книга состоит из тетрадок по шестнадцать страниц. Если мы видим разворот, мы знаем, какие номера страниц с обратной стороны. Вот второй разворот, там ещё восемь. Всего – десять.

Я точно знаю, что здесь 46 стихотворений. А это 80% сборника. Но на брёвнах покоится вся книга! Под этими прекрасными обоями большие фрагменты могут быть. Либо были, пока не были оборваны. При поклейке следующего слоя, то, что отслаивалось, конечно, обрывалось. В этом месте были синие обои, под ними я увидел две буквы, знакомого почерка. Я отпарил обои и нашёл ещё одно стихотворение!..

Неожиданно Глеб оборвал свой увлечённо-восторженный рассказ:

— Впрочем, я вас сильно задержал. Извините. Мне всего-то хотелось, чтобы вы поняли, как не скучно мне здесь не жить.

Уже на улице, отвечая на нескончаемые вопросы благодарных гостей, которые вопреки вынужденному поторапливанию гида, не спешили к автобусу, Глеб говорил:

— Мне ещё есть что рассказать! А рассказывать я могу долго. Заглянула как-то ко мне супружеская пара. «Расскажите нам что-нибудь». Какое-то время спустя я посмотрел на часы и обалдел: «Ребята, я вам рассказываю уже пять часов…»

 

* Таймшер (от англ. timeshare — «разделение времени») — это система совместного владения или пользования недвижимостью, при которой несколько человек получают право пользоваться одним объектом в определённые, заранее оговорённые временные периоды.

 

* Коронный фохт — чиновник в системе управления, существовавшей в Швеции и Великом княжестве Финляндском (в том числе на территории современной России, например в Выборгской губернии). Это была высшая исполнительная должность во главе уезда, непосредственно подчинявшаяся губернскому правлению.

 

*** Пирожное Рунеберга (Runebergintorttu) — традиционное финское кондитерское изделие с миндалем, ромом и каплей малинового джема, названное в честь национального поэта Йохана Рунеберга. По легенде, история пирожного неразрывно связана с этим домом. Считается, что рецепт придумала жена поэта — Фредрика Рунеберг. Йохан был большим сладкоежкой, и когда в доме не оказалось десерта к чаю, Фредрика проявила смекалку: она измельчила остатки старого печенья и сухарей, добавила миндаль, немного рома (или пунша) для пропитки, а сверху украсила каплей малинового варенья и сахарной глазурью. Поэту лакомство так понравилось, что он стал требовать его на завтрак каждый день.

 

Владимир Желтов, фото автора

Ваш отзыв

Ваш отзыв